ОСТАФЬЕВО
Название Остафьево упоминается в истории уже в эпоху образования Московского государства. Впервые встречается оно в XIV в" в духовной Калиты, позднее же в духовной Дм. Донского. И в течении почти семи столетий за селом остается его прежнее название, что не часто бывало с обозначением местностей в Московском Государстве. Не затрагивая здесь истории усадьбы, отметим только, что уже в середине XVIII в. в ней был небольшой каменный дом с флигелями, насажен парк, построена новая церковь и возведены в отдалении хозяйственные службы, образовывавшие четыреугольник невысоких зданий, от которых остался лишь старый амбар. Б конце девяностых годов XVIII ст. Остафьево купил А. И. Вяземский, сломавший прежний дом и на его месте начавший заново отстраиваться, пленившись, как говорит предание, разбивкой парка, его центральной липовой аллеей. Скромный белый дом, с шестиколонным портиком теперь уютно прячется среди лип, кленов и дубов: две, развернутые в стороны колоннады соединяют его с боковыми флигелями, в плане напоминающими орденский крест; со стороны сада два выступа главного корпуса расположены покоем, обнимая украшенный пилястрами полукруг залы с совсем близко подходящими к нему старыми липами главной аллеи. Сразу бросаются в глаза строгие пропорции всей архитектуры, особенно портика, ясность в плане и в разбивке масс. Хочется думать, что хорошему зодчему, близкому скорее к Палладио, чем к мастерам ампира, принадлежит его постройка. К сожалению, не подписан сохранившийся чертеж фасада. Достаточно бросить беглый взгляд на него, чтобы увидеть те изменения, которые были сделаны при постройке. Можно сказать, что не все предполагавшиеся украшения были исполнены. Ионический орден колоннады сменился тосканским, как-то лучше подходящим к окружающей русской природе. И плоская крыша с баллюстрадой (на галлереях), лишний раз показывающая близость архитектора к Италии, хотя и была выполнена, оказалась, однако, непригодной по климатическим условиям и заменена двускатной, легкого наклона. Над центральной частью дома был деревянный бельведер; разобранный в 60-х г.г., за ветхостью, он был заменен куполом со шпилем, более подходящим ко всему скромному зданию. Очень интересны флигеля: в них много отзвуков XVIII в., но здесь нельзя не пожалеть о сделанных от чертежа отступлениях, несколько исказивших их строгие пропорции.
Документальные указания, заимствованные из переписки первого владельца с А. Р. Воронцовым, позволяют отнести постройку дома к павловскому времени, когда А. И. Бяземский, оставшись не у дел, посвятил себя деревенской жизни. Надо думать, что в 1805 г., когда был снят Ив. Бахрамеевым план усадьбы, наружная отделка стен не была еще закончена: изображая дом как бы с птичьего полета, Вахрамеев пользовался и чертежом и уже возведенной постройкой. Б первых годах XIX в. дом был отстроен "с большим старанием и роскошью, обладая приспособлениями для веселого времяпрепровождения и глубочайшего изучения", как пишет в мае 1806 г., побывавший в Остафьеве шотландец-путешественник и художник Роберт Кер-Портер.
Ближе всего архитектура дома подходит к работам Старова, вероятно не участвовавшего непосредственно во всех приписываемых ему работах, но охотно дававшего планы и чертежи. Достоверные произведения этого, по преимуществу "усадебного" архитектора, напоминают и композиция круглой залы, перекрытой куполом, и ранее бывший здесь бельведер, и капители колонн и, особенно, своеобразная разработка флигелей с закругленными углами. Однако семейное предание приписывает постройку дома самому А. И. Вяземскому: любитель архитектуры он, вероятно, принимал на месте деятельное участие в возведении дома, но, конечно, по исполненным для него чертежам, быть может, действительно принадлежавшим Старову.
Храмы дружбы и любви, беседки философского уединения или размышления, памятники историческим событиям, друзьям или любимой собачке, аллеи в честь близких сердцу людей, эрмитажи, трельяжи; боскеты, замысловатые пруды с островками, гроты, каскады, статуи, обелиски при въезде-все это вызывалось вкусами и укладом жизни прошлых веков, все это казалось нужным и значительным. Чудесными пятнами выделяются теперь прозрачные колоннады на фоне зелени, среди столетних черноствольных лип, кудрявых кленов, кустов сирени и одичавших розанов.
В Остафьеве не сохранилось затейливых садовых украшений. Только четыреугольный пруд, теперь высохший, старинная планировка дорожек и куртины между дубами дошли до нашего времени. Разрослись деревья, заглох парк, в своей запущенности имеющий своеобразную прелесть, особенно осенью, когда осыпаются багряные и желтые листья и на светло-синем небе выделяется черное плетение сучьев. А задумано было много всяких прикрас. Сохранился проект сада "практика садов и архитектора" Ф. Мельникова (1821 г.), где находим "руин разоренной Трои", место "карусели" и различные "цветовые горки". Тут же предполагались еще "увеселительная роща для различных игр", "Драконово гнездо" и многие другие затеи. Надо думать, что проект этот шел слишком вразрез с существовавшими уже насаждениями и потому, вероятно, не был приведен в исполнение. Планировка парка осталась, в общих чертах, такой же, какой была еще при покупке имения Бяземскими. Гораздо ближе к действительности уже упоминавшийся, значительно более ранний, общий перспективный план усадьбы 1805 г.
По опушке теперешнего парка идет длинная березовая аллея, так называемая "Карамзинская": она тянется вплоть до Климовской рощи и является дорогой в именье Никульское, принадлежавшее Окуловым. Главная аллея парка, подходящая вплотную к дому, имеет тоже свое название. Пушкин, гостивший у Вяземских, окрестил ее, по преданию, "Русский Парнас"; действительно, по ней гуляли Жуковский, Карамзин, Дмитриев, Мицкевич, Д. Давыдов, Пушкины и многие другие гости Остафьевского хозяина. Перед домом находим луг с небольшим фонтаном, вывезенным из Генуи, стройные дубы, выросшие из желудей с могилы Вашингтона, и остов древней липы около пруда, указанной еще на старых планах. Вот и все, что сохранилось от старого парка, Статуй нет (если не считать недавно поставленных памятников Пушкину, Жуковскому, Карамзину и кн. Вяземскому); только на левой колоннаде стоит Венера с отбитым носом, да по фасаду, по террасе поставлено несколько изваяний и две декоративные вазы. Широкая лестница спускается от портика к лугу. Сюда в былое время подъезжали экипажи и в чугунных жирандолях горели факелы, освещая колеблющимся пламенем шестиколонный портик, охраняемый двумя беломраморными сторожевыми псами.
Письма и портреты, тщательно сберегаемые в семье, предания и рассказы, переходящие из поколения в поколение,-вот канва, по которой вышивается картина жизни старой усадьбы в прошедшие дни. С несколько надменным, тщательно выбритым лицом и зачесанными назад волосами, в черном сюртуке со звездой и белым шарфом вокруг шеи, представлен первый владелец Остафьева из рода Вяземских - Андрей Иванович - на миниатюре, повидилому, являющейся работой Ксавье де-Местра, известного в свое время литера тора и художника-любителя, принадлежавшего к кружку образованных людей, собиравшихся в московском доме Вяземского. Здесь, на площади Колымажного двора, где поселился) выйдя в отставку, А. И. Вяземский, - бывали многие выдающиеся люди того времени - Ю. А. Нелединский-Мелецкий, баснописец И. И. Дмитриев, братья Зубовы, "французские поэты" Ханыков и Белосельский, Карамзин и многие другие "именитости умственные". Б этой высоко-культурной среде вращался сам хозяин-англоман и массон, человек образованный и просвещенный; он был, однако, по свидетельству желчного И. М. Долгорукова, "самовластен, спесив и горяч до бешенства".
В подмосковной А.И. Вяземский отдыхал от шумной городской жизни. Подобно многим помещикам того времени, он увлекался архитектурой, постройками в своем имении, разбивая сад и парк, занимаясь возведением и убранством нового деревенского дома. Смерть жены как-то еще более привязала его к Остафьеву. На парной к портрету мужа миниатюре Е. И. Вяземская представлена с красной шалью на плечах поверх белого платья, с выбившимися из под чепца локонами, на фоне сада с большим кустом цветов. В 1804 году Вяземский выдал свою побочную дочь Е. А. Колыванову за Н. М. Карамзина, бывшего в дружеских с ним отношениях. Есть мнение, едва ли голословное, что оба они принадлежали к "Дружескому Ученому Обществу"-массонской ложе, основанной Новиковым. Б библиотеке Остафьева сохраняется искусно сделанное из воску изображение мертвеца в гробу, поедаемого червями и ящерицами. Это memento mori и некоторые книги по вопросам оккультизма, выделенные в особую витринку в библиотеке, определенно указывают на наличие связей с массонством. В июне 1807 г. А. И. Вяземский скончался, оставив на попечении Карамзина 15-ти летнего сына Петра, будущего поэта, и родную дочь Екатерину, скоро вышедшую замуж за Щербатова. Жизнь в Остафьеве сразу обрывается, прекращаются все работы по устройству дома, его отделке и убранству. Размерный и педантичный порядок царят в общем укладе жизни. В верхней комнате с большим окном работает Карамзин над своей "историей". Бот как описывает его кабинет побывавший в Остафьеве Погодин. "Голые штукатурные стены, выкрашенные белой краской, широкий сосновый стол в переднем углу, под окнами стоящий, ничем не прикрытый, простой деревянный стул, несколько козлов с наложенными досками, на которых раскладены рукописи, книги, тетради, бумаги, несколько ветхих стульев около стен в беспорядке".
Выезды к соседям мало разнообразили образ жизни Карамзина в Остафьеве. По утрам он занимался своей историей; это время было священно и никто не смел тогда отрывать его от работы. Точно соблюдалось время обеда и завтрака, даже пища неизменно повторялась, были часы и для выкуривания трубки табаку.
Кабинет историографа не сохранил своего первоначального вида: в разное время сюда были снесены портреты, реликвии, гравюры, так или иначе связанные с гостившими в усадьбе литераторами. Остался стол Карамзина, некоторые книги его, в том числе история с собственноручными пометками и две картины, помещенные сюда уже после войны с французами: "Слава Кутузова", раб. акад. Тупылева, и "Слава Александра 1". Большое окно Карамзинской комнаты выходит в парк на то место, где стоит посвященный хозяину ее памятник. Карамзин внимательно относился к детям Вяземским; мало заботясь о литературных начинаниях молодого поэта, он хлопотал зато о домашних делах, управлял имениями, старался выдвинуть его на служебном поприще. Так однообразно шла жизнь в усадьбе до 1811 г., когда П. А. Вяземский, неожиданно для Карамзина, решил жениться на Б. Ф. Гагариной, дочери известной московской красавицы П. Ю. Кологривовой, которая, за несколько лет перед тем, спустилась в Остафьеве на аэростате, принимая участие в полетах воздухоплавателя Гарнерена. В усадьбе несколько портретов этой, воспетой Пушкиным и Грибоедовым женщины: на одном (масляном) она изображена в красной кацавейке и кружевном капоре, на другом, парном к портрету мужа, в таком же капоре и голубой бархатной шубке. Последние две акварели исполнены, тогда еще начинавшим портретистом, О. И. Тимашевским. Хорошо знавший всех Гагариных, обычно злоязычный Бигель, не жалеет красок, описывая наружность четырех сестер Гагариных, впоследствии-Вяземской, Четвертинской, Ладомирской и Полуектовой, запечатленных кистью Моллинари. Похожие друг на друга, представлены они художником в открытых платьях нач. XIX в., с высоко подхваченной талией, большим вырезом на груди, с кокетливо развевающимися прядями волос. Два брата входили еще в эту большую семью. Офицер, Ф.Ф.Гагарин, изображен на акварели П. Соколова в коричневом шелковом халате, с сигарой в руках, с небрежно повязанным вокруг шеи голубым галстуком. Другой брат, Б. Ф. Гагарин, типичный военный николаевского времени, запечатлен на суховатой, до мелочности проработанной акварели Гампельна.
Осенью 1811 г. была свадьба П. А. Вяземского, после чего молодые уехали в Остафьево, а Карамзины, жившие там, приехали в Москву.
Лето тревожного 1812 г. обе семьи проводили вместе в деревне. При приближении французов Е. А. Карамзина с детьми и "брюхатой" Вяземской уехали в Ярославль, мужчины же отправились в Москву, в действующую армию. В деревне остались близкие семье итальянец Баттонди и воспитательница Карамзинских детей, швейцарка Бер, стараниями которых сохранилась усадьба, несмотря на набеги французов и налеты казаков-партизан Фигнера. Памятью их посещений остались в Остафьеве две русские пушки, стоящие теперь на галлерее. Кроме этих реликвий, воспоминаниями войны 1812 г. являются в усадьбе копии с рельефов Ф. Толстого, вмазанные в наружные стены дома, близкая им по духу сюита каррикатур-акварелей Теребенева и Тупылева, и несколько портретов, эпохи войны с Наполеоном.
Три лета после памятного 1812 г. обе семьи Вяземских и Карамзиных проводили в Остафьеве. Б этот период бывали там "арзамасцы"-А. И. Тургенев, В. Л. Пушкин, Д. Давыдов и др. Как раз в то время начинавший художник П. Соколов написал для П. А. Вяземского портреты Жуковского и Тургенева. Облик последнего, исполненный в очень свободной манере, передает еще молодого человека в сюртуке с отворотами, в высоких воротничках, с зачесанными на висках волосами. Несколько штрихов пером в тенях придают выпуклость всему изображению.
После недолгого перерыва, усадьба снова оживилась два года спустя, когда окончательно отделывался дом, был построен мост через водослив пруда, поддерживались оранжереи и цветники, а комнаты наполнялись мебелью, фарфором и разной утварью. Вяземские зажили в Остафьеве открытым домом. В торжественные дни бывал в усадьбе съезд гостей с раннего утра, а иногда еще и с вечера накануне. Нередко, в той комнате, где стоит биллиард, разыгрывались русские и французские пьесы, пелись сочиненные на случай куплеты. День заключался балом в зале, освещенной расставленными по карнизу сотнями плошек и стаканчиков, прерываемый столь же обильным, как и обед, ужином и непременным фейрверком, огневой забавой, без которой не обходился ни один праздник в помещичьем быту. Далеко за полночь продолжался бал под звуки крепостного оркестра, обычно приглашаемого из соседнего Суханова. На домашней сцене, в разное время, играли Грибоедов, молодой Ваксель, будущий каррикатурист, оба Пушкина. Заблаговременно выписывались из Москвы материалы для декораций, приглашался художник и даже танцмейстер.
Чередовавшаяся празднествами и съездами гостей, ровно и тихо текла жизнь в Остафьеве, вплоть до достопамятного 1850 г., разразившегося в Москве холерной эпидемией. П.А. Вяземский, после долгих колебаний, решил не уезжать из деревни. Б сельском уединении занялся он большой работой-жизнеописанием Фонвизина. Когда же эпидемия начала спадать, в Остафьево стали приезжать гости из Москвы и соседних имений. "Уже при последних издыханиях холеры, пишет П.А. Вяземский, навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем с авторитетом писателя опытного и критика меткого, строгого и светлого". Зимой 1850-51 г. Пушкин два раза приезжал в Остафьево. После долгой разлуки друзья свиделись в первый раз 17 декабря; хлопоты по поводу предстоящей женитьбы задерживали поэта в Москве, он в шутку писал тогда П.А. Вяземскому: "постараюсь взять отпуск и приехать на именины к тебе, но не обещаюсь. Брат, вероятно, будет. Толстой к тебе собирается". Пушкин, повидимому) приехал один. "В старой записной книжке" есть драгоценная запись, касающаяся посещения им Остафьева. "Третьего дня был у нас Пушкин. Он много написал в деревне; привел в порядок 8 и 9 главу Онегина, ею и кончает; из десятой, предполагаемой, читал мне строфы о 1812 годе и следующих- славная хроника; куплеты "я мещанин, я мещанин", эпиграмму на Булгарина за Арапа; написал несколько повестей в прозе, полемических статей, драматических сцен в стихах: Дон-Жуана, Моцарта и Сальери. "У вдохновенного Никиты, у осторожного Ильи". Приведенные слова П. А. Вяземского совпадают с воспоминаниями его сына. "Я живо помню, говорит он, как Пушкин во время семейного чаю расхаживал по комнатам, не то как будто катаясь на коньках, и потирая руки декламировал"... Предание указывает, что в овальном зале дома, перед дверью, ведущей в кабинет, Пушкин, как-то особенно скользя по паркету, ходил взад и вперед, декламируя стихотворение "Моя родословная".
Облик поэта запечатлен в Остафьеве на ряде портретов, в том числе и на посмертном, в гробу, работы Козлова, висящем в "Карамзинской" комнате, где сосредоточены некоторые реликвии, относящиеся к последним дням жизни Пушкина. Они переданы были женой поэта П. А. Вяземскому. У большого венецианского окна стоит его письменный стол, совсем простой, с выдвижной доской для бумаг и тут же трость его, бамбуковая палка с набалдашником из пуговицы от камзола деда, А. П. Ганнибала, арапа Петра Великого. Заботливо сохраняется в витрине жилет Пушкина, в котором он был смертельно ранен, под стеклом помещен рисунок места дуэли и вставлен маленький отрывок коры от той